fedorova_tl (fedorova_tl) wrote,
fedorova_tl
fedorova_tl

Сергей Юрский: "Советское кино было частью жизни всего народа"


Сергей Юрский: "Открывать сердце навстречу людям".

Советское кино — кино, снятое на территории СССР
с 1919 по 1991 г.  Официальной датой рождения является 27 августа 1919 г., когда был подписан «Декрет о национализации кинематографа». С тех пор это событие вся страна празднует как «День кино».

В этот торжественный день чествуют всех, кто имеет отношение к кинематографу: сценаристов, режиссёров, операторов, актёров, каскадёров и весь вспомогательный персонал.

Праздник считают своим преподаватели и студенты профильных учебных заведений, сотрудники кинотеатров, производители съёмочной и воспроизводящей техники.

***

Есть два мифа о советском кино.  Первый, западный: за очень малыми исключениями Советского кино не существует.
  Второй, российский: за очень малыми исключениями мир ещё не знает, что существовало и существует великое советское кино.






И то и другое — мифы. Начнём со второго. Кино было частью жизни. Фильмы смотрели по многу раз, про фильмы говорили, фильмы цитировали, героям фильмов подражали. Компании образовывались и делились по принципу симпатии к тем или иным фильмам. Толстые литературные журналы были частью жизни интеллигенции. Кино было частью жизни всего народа. Популярность фильма, а значит, его героев, а следовательно, актёров, игравших этих героев, была несравненной.



Вспомним, что в Советском Союзе фильмов выпускалось не так уж много. Малокартинье (типично кинематографический термин) было связано с очень сложной и многоступенчатой системой контроля и цензуры. Но зато когда фильм выходил, он демонстрировался (и довольно долго) во всех кинотеатрах громадной страны.

Во всех столицах, городах, городках и посёлках. С утра до вечера — по 6-7 сеансов в каждом кинотеатре. И в Домах культуры. А потом — вторым экраном — на кинопередвижках в деревнях, сёлах, в отдалённых местностях, на речных и морских судах, в воинских частях и даже в тюрьмах. В любом самом захудалом кинотеатрике, пропахшем потом, сырыми ботинками и скверным табаком, над экраном, похожем на несвежую простыню, висела лента красного кумача с надписью на ней:


«Из всех искусств для нас важнейшим является кино». В. И. Ленин.

И являлось! Так оно и было! Со стороны государства — абсолютного кинематографического монополиста — смотрение фильмов всем народом было, конечно, принуждением. Но какое это было сладкое принуждение! В тёмных залах киношек смеялись и плакали, грызли семечки и обжимались, забывались, отрываясь от скудной действительности, или с восторгом узнавали себя, своих знакомых, свою жизнь, только освобождённую от боли, от грязи и потому похожую на идеальную. Кино было историко-революционным, военно-патриотическим, историческим – литературная классика и биографии великих людей, морально-воспитательным, детским.

По отдельной графе и по особому разрешению делались комедии  и ещё фильмы, не подходившие ни под одну из категорий, — экспериментальные, они же повышенно-художественные.

Сейчас этот перечень выглядит как насмешка. Вот, дескать, какая убогость! Как можно творить в таких рамках? Но ведь творили! Одно дело бумажки, которые зачисляли ленту в ту или другую рубрику. А другое дело — реальные люди, которые делали это кино. Сколько талантов, сколько фантазии, сколько труда! Сколько искренности, сколько умения, почти полностью подчиняясь диктату необходимости, на миллиметровом пространстве свободы выразить накопившуюся боль, запретную печаль и подлинные мысли.

По какой категории шел фильм М. Калатозова «Летят журавли» — по военно-патриотической или по морально-воспитательной? Какое это имеет значение?! Но ведь потряс фильм, потряс миллионы людей. И даже посчастливилось ему пробить внешние и внутренние заслоны мирового экрана. Именно посчастливилось!

А вот «Баллада о солдате» Г. Чухрая подобной мировой славы не стяжала. Может, похуже был фильм? Нет, прекрасная картина! И тоже потрясла советских зрителей, и смотрели её по многу раз. Так какой же вывод? Да не может здесь быть никакого вывода. Просто так было, и всё. Так сложились обстоятельства. Мировой экран сам по себе, а советский кинематограф — сам по себе.

Это начало новой и, может быть, центральной темы нашего разговора, но мы пока отложим ее. А обратим свой взгляд на внутренние наши дела. С точки зрения того самого народа, для которого кино является важнейшим из всех искусств. Сергея Эйзенштейна, конечно, знали. По имени и фамилии. Потому что часто звучало — и по радио, и в печати: Сергей Эйзенштейн то, Сергей Эйзенштейн сё. И Довженко знали. Потому что Киевская киностудия — имени Довженко.

Ну, ещё несколько режиссёрских имён более или менее на слуху: Козинцев и Трауберг, Юткевич, братья Васильевы, Роом. Чуть позднее — Александров, Райзман, Донской, Эрмлер, Ромм, Хейфец. Далее — Чиаурели, Пырьев, Бондарчук… Но с Бондарчуком особые отношения — он актёр, его в лицо знают. Это не просто имя, это Персона, объект любви и обожания.


Я не всех называю. Совершенно не претендую на звание киноведа. Я только хочу подчеркнуть: массового зрителя совершенно не интересовал режиссёр — создатель фильма. Все чувства отдавались актёрам — героям. Ильинский, Утёсов, Бабочкин, Орлова, Марецкая, Чирков, Алейников, Андреев, Николай Баталов, Алексей Баталов, Ладынина, Зельдин, Целиковская, Раневская, Плятт, Черкасов, Симонов, Бернес, опять Бондарчук. Кадочников!!! Гурзо!!!!!

И тут, конечно, далеко, далеко не всех называю. И это только до границы 50-х годов. Их так любили… так любили… Их до сих пор любят так же сильно, вот как их любили! Всем народом! Все вместе их любили, и каждый в отдельности тоже их любил. И если были признаки морально-политического единства, к которому так стремился СССР сталинского периода, то они, эти признаки, мерцали в полном единстве восторга перед своими киногероями.

В послесталинское время общество вдруг проявило себя как более многослойное, и кино, соответственно, стало слоистым. Для детей отдельно, для взрослых немножко отдельно (с поцелуями). «Народное кино» осталось, но появилось и «кино не для всех».


Одни фильмы для села, другие для интеллигенции. «Успокоительные» и «Проблемные», в зависимости от постановлений очередного съезда партии. Фильмы для внутреннего употребления и для международного представительства. Фильмы всячески рекомендуемые, и фильмы запрещённые, но которые, если постараться, всё-таки можно посмотреть (время-то новое!). В это новое время каждый слой имел свои предпочтения. Режиссёров разобрали по интересам, по уровню образованности, по мере простодушия или, наоборот, по степени сложности и наличия подтекстов.
Кому Столпер, Ростоцкий, Л. Быков, кому — Рязанов, Гайдай, Полока, Меньшов, кому — Хуциев, Швейцер, Р. Быков, Иоселиани, а кому исключительно — Тарковский, Герман, Сокуров. Есть и такие, для кого, кроме Параджанова и Муратовой, вовсе и нет никого.

Но в отношении к актерам очень часто снова происходило объединение вкусов и братание мнений. Леонов и Евстигнеев, Ларионова и Мордюкова, Урбанский и Ульянов, Тихонов и Броневой, Банионис и Ю. Никулин, Папанов и Миронов, Высоцкий — это всеобщие, бесспорные, практически неприкосновенные.

С точки зрения знатоков, ценителей, интеллигенции.  Тут, естественно, прежде всего различали и оценивали подлинных создателей фильма — режиссёра, сценариста, оператора и т. д. Эти зрители не особо стремились поплакать и посмеяться, глядя на экран. Они искали в кинематографе отзвуки проблем собственного Духа — крупицы жизненной правды, оригинальность языка искусства, соответствие мировому уровню по теме и по средствам выражения этой темы.

«Кассовость» фильма, широкий спрос на фильм в этой среде были скорее минусом в оценке качества. Несомненным плюсом было запрещение картины или разрешение с поправками и ограничениями. Получалось, знатоки работали в тесном контакте с начальством. Начальство знало, что запрещать, а знатоки знали, что начальство не ошибается и, если что запретят, значит, вещь, стоящая внимания.

С точки зрения начальства. Высшее начальство требовало «идейности и еще раз идейности!», а для себя на дачах крутили западное кино (и именно те фильмы, которые категорически отказывались покупать и показывать простому народу). А среднее и низшее начальство боготворило кино. Подтверждаю на личном опыте — начальники млели при виде киноартистов, покрывались румянцем при слове «Кино» и готовы были совершенно бескорыстно оказать любые услуги и снисхождения. Иногда восторг перед кино доходил до безумия.

Было: лежал я в больнице, и каждый день из соседней палаты приходил навещать меня флотский политработник — тоже пациент, но уже ходячий. Он был в довольно высокой должности и обожал кино. Мы играли в шахматы, и он не уставал вздыхать, качать головой и говорить: «Прямо не верю, что вот так запросто разговариваю с киноартистом».

Он знал все мои роли, все роли других актёров и вообще все знал про кино. Вкусы у нас с ним были разные, и он мне довольно сильно надоел со своими восторгами. И однажды рванул конфликт. Кавторанг (он был капитаном второго ранга) превозносил Эйзенштейна. Говорил, что гений, просто гений, и как важно, что этот гений поставил свой талант на службу революции.

Не знаю почему, но я злился и от злости стал возражать: дескать, формалист он прежде всего, ваш Эйзенштейн. Экспрессионист, вот кто он. А революция — это для него… а про что ещё он мог тогда снимать?
«Нет, не скажите! — взвился капитан. — Возьмите, например, его фильм “Октябрь”, который он сделал по заданию Ленина, ведь как это важно было для всей истории нашего народа!».


Я напрягся: «По какому заданию Ленина? Ленин уже умер, когда делался “Октябрь”. Это же к 10-летию революции».

«Мне странно, что вы такое говорите! — вскричал капитан. — Фильм “Октябрь” был сделан до Октябрьской революции. По заданию Ленина. Эйзенштейн показал в нём, как всё должно быть, и потом по этому фильму была сделана революция!!! Я всегда это объясняю своим подчинённым на политзанятиях».
… Мы сильно орали друг на друга и больше не играли в шахматы.

Теперь от внутренних оценок перейдём к внешним. Что думает мир о советском кино. Мир — это, конечно, прежде всего США, ну и Западная Европа, потому что остальной мир интересуется только собой или (отчасти) США и Западной Европой. Итак:

Народы западных цивилизованных стран, для которых кино не обязательно является важнейшим из искусств. Эти народы вполне удовлетворены собственным кино и легко обходятся без всякого участия в их жизни кино советского.


Если нужны примеры: в 93 м работал я в Национальном театре в Брюсселе — актёром. С коллегами — бельгийцами, французами — были у меня хорошие, дружелюбные отношения. По ходу жизни спросили они меня, не снимался ли я когда-нибудь в кино? Я сказал: много снимался и в очень известных фильмах. Назвал картины — они никогда не слышали ни о фильмах, ни об их авторах и режиссёрах. Я спросил: «А какое-нибудь русское кино вы видели?» Ответ: «О, да! Сейчас идёт в Париже в маленьком специальном кинотеатре фильм “Умри, замри, воскресни” — очень интересная сюрреалистическая картина». Прошло время. Мы кончили играть наш спектакль. Я собирался домой. Мой молодой коллега по имени Тьерри сказал:
— Значит, летишь в Москву? Сколько же тебе лететь? (У франкофонов все актёры «на ты» независимо от возраста.)
Я говорю:
— Часа два с половиной.
Тьерри:
— Как? Всего???
Я:
— А ты думал сколько?
Тьерри (опустив глаза и размышляя):
— Я думал… часов двенадцать-тринадцать…
Я:
— А где, ты думаешь, Россия находится?
Тьерри моргает, обаятельно улыбается.


Власти и начальства разных уровней западных цивилизованных стран. Весьма осведомлены в проблемах Горбачёв — Ельцин, Силаев — Гайдар (время раннего постсоветского периода), высоко оценивают влияние на перестройку книг Солженицына и фильма «Покаяние», но, в связи со сложностью произношения грузинских фамилий, Абуладзе не упоминают.

Знатоки, интеллектуалы, специалисты по России. Совершенно иная ситуация. В этой категории все знают «Броненосец Потёмкин» Эйзенштейна, всего Тарковского, особенно «Андрея Рублёва», частично Сокурова, частично Германа, частично Муратову, несомненно хорошие русские фамилии Михалков и Табаков и по обязанности фильм Меньшова «Москва слезам не верит» как лауреата «Оскара». Это список обязательный
.

Но далее идут знания, связанные с личными знакомствами, специальными интересами или просто игрой случая. Очень даже бывает, что каким-нибудь нашим режиссёром (или актёром, или и т. д.) увлекается представитель западного мира. Это может быть темпераментная дама, или богатый филантроп с отдалёнными российскими корнями, или посланец некоего фестиваля, киношколы, специальной культурной программы, ищущий свежих имён.

Профессиональное увлечение может перейти в дружбу. Бывает наоборот — дружба переходит в профессиональное увлечение. Всё это подогрето герметичностью нашей жизни, почти полным запретом на общение с иностранцами. Возбуждающий привкус риска.
(Напоминаю — речь идёт о Советском кино, то есть о периоде до перестройки.

С перестройкой многое изменилось, но это уже другой сюжет.) Результатом такого увлечения могло быть появление советского фильма в программе международного фестиваля. Могла быть и премия. Тогда советские газеты поднимали крик о том, что «даже буржуазная критика не смогла уже больше замалчивать успехи нашего лучшего
в мире кинематографа». Писали, что, дескать, пошло-поехало и теперь уже «никому не остановить!» Но ничего особенно не пошло и тем более никуда не поехало.

Мы продолжали внутри страны делать свое кино — и среднее, и хорошее, и замечательное. (Надо признаться, что совсем плохого кино тогда почти не делали — профессиональный уровень творцов и редакторов был достаточно высок. У нас была очень хорошая школа.)

Картины «генерального направления» по-прежнему творили мифы о прошлом и о современной жизни. «Морально-этические» фильмы вскрывали недостатки «на отдельных направлениях».

Иногда появлялись шедевры, которые получали признание общества (иногда вместе с государством, иногда отдельно от государства) —

«Дама с собачкой» Хейфица,
«Белое солнце пустыни» Мотыля,
«Андрей Рублёв» и «Зеркало» Тарковского,
«Мне 20 лет» и «Июльский дождь» Хуциева,
«Время, вперёд!» и «Золотой телёнок» Швейцера,
«Мимино» и «Осенний марафон» Данелия,
«Жил певчий дрозд» и «Пастораль» Иоселиани.

Список неполный, называю для примера, скорее, для того, чтобы обнаружить мои собственные предпочтения. Периодически высшее начальство укладывало «на полку» неугодную картину. В профессиональных кругах возникало невнятное, но упрямое недовольство произволом власти. Среди либералов и диссидентов протест звучал чётко и долетал до Запада. Там раздавалось эхо, более громкое, чем начальный звук. И взлетали имена, которые одновременно входили и в историю искусства, и в историю гонений и сопротивления, — Кира Муратова, Алексей Герман.

Кассет еще не было. Для показа фильма нужно было тащить тяжёлые металлические цилиндры с коробками плёнки (яуфы называются они), нанимать кинозал с проекционной аппаратурой. Показать кино «по секрету» было сложно. Все на виду. Нужна была сверхизворотливость, сверхэнергия. Или особого рода связи. Или верховное покровительство. Или «рука оттуда» — с Запада, я имею в виду. Кто обладал этими качествами, тот перескакивал или подлезал под «железный занавес». Один — до пределов стран народной демократии, а другой аж туда — на Дальний Запад. А уж оттуда картина возвращалась, получив мировую известность, для нового рождения на своей земле. Опять спрошу: лучше ли фильм «Летят журавли», чем «Баллада о солдате», оттого, что один имеет выраженное глобальное признание, а другой — нет? Наверное, чем-то лучше. История, как говорится, не ошибается.

Но с другой стороны — очень условны сравнения в искусстве. А сравнения шедевров вовсе бессмысленны. Режиссёрское новаторство в «Броненосце Потёмкине» общеизвестно и хрестоматийно. Сильные и жестокие сцены Бунта и Лестницы — высочайшие достижения чисто кинематографической выразительности, где нет актёра, а есть режиссёр, человеческий материал (масса)  и монтаж. Обе сцены одновременно протест против насилия и гимн насилию. Эпос во всём его ужасе. Не описанный словами, не спетый, не нарисованный, а воплощённый через живых людей. Советских ценителей восхищал революционный дух. Западных — экзистенциальный дух. Крайности сошлись.

Вопрос: почему не сошлись эти крайности в случае, скажем, с фильмом «Земля» Александра Довженко? Предсмертный танец героя и потрясающая по смелости финальная сцена — яростный марширующий хор в немом кино — тоже великие достижения. Тоже вошли в хрестоматию. Но в нашу! Не в мировую. Почему? Можно попробовать анализировать причины с целью установить истинную ценность. Но неблагодарное это занятие. Цены складываются по воле рынка. Ценность — по воле Бога.

А нам остаётся только надеяться, что мы сумеем отличить ценность от цены.
В результате большой мир  знал о кино нашей закрытой страны то, чему посчастливилось по разным, иногда весьма прозаическим и далёким от искусства причинам быть замеченным. Естественного обмена веществ не было. Наш кинопроцесс не находился в поле зрения мирового кино и не был его частью.

Ну а мировое кино находилось в поле нашего зрения? О да! С опозданием, со скрипом, иногда с потерей цельности, иногда с потерей качества советские люди смотрели и любили западное кино. Чаплин, Ингрид Бергман, Дина Дурбин, Лоренс Оливье, Жан Габен, Марлон Брандо, Одри Хепберн, Мерилин Монро, Ив Монтан, Симона Синьоре — все они были и нашими героями.

Сотни так называемых трофейных фильмов были прокручены сотни тысяч раз. Позднее мы знали и обожали итальянский неореализм, мы интересовались французской «новой волной», польское кино всегда собирало полные залы, мы различали и отдельно любили испанское и американское кино.

Знают ли на Западе, что фильм «Касабланка» под названием «В сетях шпионажа» появился в 50- е годы на экранах крупнейших кинотеатров столичных городов. Сеансы шликруглые сутки! Последний начинался в три часа ночи. Билеты стоили в 3, в 4 раза дороже обычных. Транспорт ночью не ходит. Такси мало и не всем по карману. Но люди шли — день за днём, ночь за ночью и смотрели. А потом в холодное время шли пешком домой и обсуждали. Я сам был среди них, с моими родителями, с моими друзьями. Я свидетель!

Неимущий класс, то есть большинство населения, любил смотреть фильмы про богатую жизнь и про королей. Интеллигенция смотрела про бедных, про угнетаемых, ища сходства и различия. Власти предпочитали про любовь и «про это». Боевики были редкостью и нравились всем. Масса умирала от Луи де Фюнеса, индивидуальности ценили Жака Тати. Масса поглощала десятками индийскую продукцию, интеллигенция вглядывалась в Куросаву. Мы взбирались по лестнице сложностей от Росселлини к Годару, от Трюффо к Феллини и Антониони. Мы знали и Брессона и Бергмана.

Советский народ знал и любил заграничное кино! Знатоки подмечали, что наше родное кино часто заимствует стиль, трюки, а иногда и целые конструкции у кино западного. Народ привычно говорил: «Ну куда нам до них! Конечно, заграничное лучше. Они чище одеты, у них денег больше». Но это не мешало любить и своё кино.


Все-таки всякие Марчелло и Роберто, Мадлена и Хуанита не свои. Глядеть интересно, но чтобы от души и за душу взяло и посмеяться от пуза и до слёз — это нужны «Кубанские казаки», «Кавказская пленница», «Любовь и голуби», а с другой стороны — «Тихий Дон», «Мужики», «Офицеры», а с третьей стороны — «А если это любовь?», «Ко мне, Мухтар!», «Чучело», а еще с четвёртой — «Попрыгунья», «Воскресенье», «Республика ШКИД».

Народное мнение: «Куда нам до них!!!», а с другой стороны: «Своё душевнее, наши артисты лучше ихних». Это противоречие глубинно и точно отражало диалектическую двойственность советского кино. Изредка мир признавал, что русские открывают новые пути (Эйзенштейн, Тарковский, Норштейн), не замечая или недостаточно ценя соседствующие фигуры (Ромм, Швейцер, Хржановский). Часто мы идём дорогой, проторенной западными мастерами. Это дань почтения, это поступление в ученики. Разумеется, есть и прямые заимствования и плагиат. Но где их нет? Это уже область коммерции и массовой культуры.

Важно заметить, что советское кино при всём идеологическом давлении, несмотря на цензуру, под тяжким прессом государственного контроля, при наличии скрытых, но определённых националистических, антисемитских и ксенофобских установок, вопреки всему этому всё-таки было искусством  и порой создавало замечательные произведения.


Примечательно, что Михаил Швейцер незадолго до смерти (в 2000 году) мог гордо заявить в телевизионном интервью: «Цензура была. Но никогда я не делал фильм по чужой воле. Всё, что сделано мной за всю жизнь, в полной мере выражает мои мысли и мои чувства». Из за наличия цензуры он, может быть, сделал в десятки раз меньше, чем мог бы, но… «в полной мере».

Приходят вести о фестивале советского кино 60-х годов в Нью-Йорке. (Это к примеру, подобные показы случаются то тут, то там.) Американцы ходят и смотрят. Наших эмигрантов, конечно, больше, но… и американцы ходят и смотрят!  Мы так гордимся, что мы им интересны. Не очень интересны, малоинтересны, но всё-таки. Мы смотрим их глазами. Мы хорошо знаем их кино  и поэтому начинаем слегка стесняться из-за несовершенства своего. Они понятия не имеют о нашем кино и потому радостно удивляются, что у нас вообще оно есть. Появляется статья в крупной газете.

 Организаторы фестиваля окрылены и собираются устроить ещё один подобный. Всё как будто получилось. Но вот что интересно: образованные эмигранты, профессионалы пера и публичных выступлений, люди, жившие в СССР в те пресловутые 60-е, с недоумением и брезгливостью цедят утешительные слова, но в конечном счёте отвергают всё.

По их мнению, это всё равно жалкая пропаганда по содержанию и запоздалые попытки использовать достижения Запада по форме. «Вот “Июльский дождь” Марлена Хуциева, — говорит бывший советский, а ныне уверенно-заграничный знаток. — Очень неплохо снята толпа под музыку Баха, на Западе этот приём к тому времени был многократно разработан и здесь неплохо повторен. Но текст! Это такое убожество! От разговоров героев просто уши вянут.

 А нашумевшая “Застава Ильича” Хуциева! Из-за чего был весь сыр бор? Из-за чего запрещали? У него в финале идёт смена караула к мавзолею Ленина! Совершенно советское мышление, совсем немножко критики и много пропаганды». И приехавшая на фестиваль наша кинознаменитость подхватывает: «Да вообще ничего серьёзного и не было, единственный фильм — “Андрей Рублев” Тарковского». И точка!


Может быть, действительно «ничего и не было»? Молодой и независимый критик будущего, возможно, вынесет советскому кино окончательный и безжалостный приговор — всё это проходило советскую цензуру, это было разрешено тоталитарным государством, значит, всё это художественного значения не имеет.


О да, такое уж это публичное занятие — кино, и такое уж у нас было государство, что диссидентская и «сам там издатская» литература могла быть, живопись могла быть, а вот кино быть не могло. И снова вспомним слова Швейцера (ни один фильм которого не попал на нью-йоркский фестиваль): «Цензура была. Но никогда я не делал фильм по чужой воле. Всё, что сделано мной за всю жизнь, полностью отражает мои мысли и чувства».

И я помню, что шесть раз смотрел «8 1/2» Феллини, но ведь и «Июльский дождь» смотрел шесть раз. Не побоюсь высокопарности и скажу, что глаза мои увлажнялись от восторга. Можно жить, чувствовалось тогда, если наша сумбурная, дурацкая, неустоявшаяся, мучительная жизнь может быть так выражена — вот этими словами сценариста Анатолия Гребнева, вот этим видением Марлена Хуциева, вот этим лицом артистки Жени Ураловой. И «Время, вперёд!» Швейцера с гениальной музыкой Свиридова было не пропагандой социалистической индустриализации, а плачем по чудовищной ошибке нашей былой веры.

Конечно, я лицо заинтересованное, и меня могут упрекнуть в необъективности. Я и не буду притворяться объективным. Полжизни я отдал кино. Так счастливо расположились звёзды, что несколько моих фильмов стали «народным кино». Прошли годы. Прошли десятки лет. Не стало Советского Союза. Мир проявил к нам колоссальный интерес и выучил трудное слово «перестройка». Потом перестройка кончилась, и мир потерял к нам интерес.


Кино стало свободным от цензуры… и развалилось, и почему-то потеряло зрителя. Всё иначе, всё другое. Прошлого как будто нет. Но вот я иду по заграничному городу Тбилиси. И каждый пятый, а может быть, каждый третий прохожий узнаёт меня. И машет рукой. И спрашивает, не нужно ли чем помочь.

Я пересекаю площадь в Вильнюсе, и меня останавливают продавцы керамических игрушек и дарят кувшинчики, медальончики. Они уже люди другой страны. Они даже язык наш стали забывать. Но они помнят то, что будто бы исчезло — они помнят советское кино. Не потому, что оно советское, а потому, что оно действительно часть их жизни. Не только прошлой, но и сегодняшней.


Так что же делать теперь со всем этим? Что же «в сухом остатке» для мировой культуры? Не знаю. Видно будет. Чтобы понять наши слёзы на фильмах тех лет, надо погрузить наших собеседников в ту жизнь. Но стоит ли это делать и захотят ли они этого? Вряд ли! Так что, опять «особый путь России»? Нет, путь общий, а культурный список, наверное, какой-то отдельный. Для меня Аль Пачино самый лучший актёр на свете. Безоговорочно лучший. Только вот… А Евстигнеев?.. А Раневская?.. А Гриценко?.. А Смоктуновский?..

А… В определённых кругах Пушкина считают всего лишь русским подражателем Байрона. Круги бывают разные. Бывают и непересекающиеся. Иосиф Бродский завершил двухсотлетний этап русской культуры, эпоху, которую можно назвать Пушкинской. Это не то чтобы доказано научно, это я так думаю, но, уж извините за нескромность, я в этом убеждён.



Цит. по изданию: Юрский С.Ю. Попытка думать. - М.: Вагриус, 2003. - 239 с.

Отсюда


Tags: День кино, Юрский
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments