fedorova_tl (fedorova_tl) wrote,
fedorova_tl
fedorova_tl

Category:

Бушину -- 95!

Олег Пухнавцев.

Позвонил, поздравил Владимира Сергеевича... Орёл! Бодр и весел!



06b1dd404651df1f437826c1ba6327dd
Я жил во времена Советов.
Я видел всё и убеждён:
Для тружеников, для поэтов
Достойней не было времён.


(С) Владимир Бушин.



Вот сводное интервью, составленное из нескольких, взятых в течение последних лет. Длинно, но читается легко -- уж очень интересный собеседник... Кстати, все цитаты, которые приводит Бушин, приведены им по памяти!

С кем из знаменитых писателей доводилось пересекаться?

– Первый "живой писатель", которого мне довелось увидеть, был Иосиф Уткин. В 1939 году в Измайловском парке культуры. Высокий, красивый, с чёрной кудрявой шевелюрой, он читал стихи со сцены небольшой летней эстрады. Мне, пятнадцатилетнему, почему-то врезались в память строки о старости:

Постучится палочкой, станет у стола,
Ну, Иосиф Павлович, вот и я пришла…


Я жил в Измайлове и частенько ходил в этот парк на литературные вечера. Вторым писателем увидел там Николая Асеева. Ему в 39 году исполнилось пятьдесят лет. Он читал поэму "Маяковский начинается". Помню статью того времени, которая начиналась словами: «Он очень молод — Николай Асеев..."

Вы тогда уже писали стихи?

–Да, это ведь рано приходит — в 12-13 лет уже многие отроки начинают рифмовать… Моя первая попытка напечататься была связана со смертью Горького. Я написал как бы стихотворные строки, полные горя, послал
в «Пионерскую правду». Ну, мне ответили: спасибо дорогой Вова, учись, читай Пушкина, читай Некрасова.

По-настоящему я стал публиковаться во фронтовых газетах. Моим крёстным отцом стал Сергей Александрович Швецов. После войны он работал главным редактором «Крокодила», а в газете «Разгромим врага» нашей 50-й Армии у него была должность «фронтовой поэт». Я послал туда что-то трогательно-лирическое:


Всё ближе заветная дата.
Я верю, что в этом году
Усталой походкой солдата
Я к двери твоей подойду...


В ответ получил письмо из редакции: «Товарищ Бушин, некоторые товарищи сомневаются: "А не сдули ли он это откуда-нибудь из журнала?» Ну, я, конечно, загордился, потому что плагиат — это уже литературное явление. Написал в редакцию, рассказал, как они просили, о себе, и с тех пор меня регулярно печатали.

Платили за публикации?

– Нет… Я тут прочитал у Дмитрия Быкова, что Пастернак ездил с бригадой на фронт, общался там с армейскими журналистами, которые, дескать, «только и думали, как получить гонорар». Это — враньё…

Первые деньги «литературным трудом» я заработал в 1945-ом, когда нас перебросили на Дальний Восток. Это была премия в литературном конкурсе — нужно было написать стихи на мотив «Вставай, страна огромная». Я предложил текст, который понравился. Да, это был не гонорар, а премия. Получил я деньги, а куда их девать?.. Купил ведро молока и мы распили его всем нашим взводом…

Я поступал в Литературный институт со стихами. Помню, пришёл к знаменитому зданию на Тверском бульваре, время летнее, вокруг ни души. Робко озираюсь по сторонам, смотрю — висят на стене приказы, объявления: "Белинскому предоставить отпуск на две недели"... "Пушкину объявить выговор".. "Бальзак — благодарность…"

Боже мой, куда я попал… А потом оказалось, что Белинский — это Яша Белинский (забытый сейчас поэт, автор песни «Не стареют душой ветераны»), Пушкин — чемпион Москвы по боксу в среднем весе, Бальзак — в 60-е годы была известна как поэтесса под псевдонимом Ирина Снегова…


С поступлением не заладилось. Все рукописи и документы мне вернули: "не прошёл творческий конкурс..." Я знал, что директор института — Фёдор Васильевич Гладков, автор знаменитого в те годы «Цемента». Узнал адрес и послал ему свои опубликованные стихи и письмо, в котором высказал предположение, что стихи мои даже не читали. Через несколько дней получаю телеграмму: «Вы допущены к экзаменам».

Не учитывалось, что вы фронтовик? Неужели льгот участникам войны не было?

– Нет.. Поэтому когда Сарнов писал, что, мол, фронтовиков принимали вне конкурса , безо всяких экзаменов — это неправда… Как и то, что нас, из поколения рождённых в 20-е годы, осталось якобы три процента, все, мол, погибли
на фронте. Это не так — на нашем очень плодовитом курсе учились Бондарев, Винокуров, Тендряков, Солоухин, Бакланов, Асадов, Поженян, Друнина, Регистан… Все с 23-24 года.

Выдумка и то, будто тех, кто был в плену преследовали, считали чуть ли не предателями… Со мной учились (как ныне говорят в элитном столичном институте) Борис Бедный, повесть которого «Девчата» была экранизирована и до сих пор этот фильм показывают по телевизору. Власенко, наш преподаватель. Коля Войткевич, в 42-м под Севастополем попавший в плен, он все пять лет был старостой нашей группы…

Правда, после института Войткевич никак не мог устроиться на работу. Как узнают, что был в плену — отказывают. Перестраховщиков-то всегда хватало. Я к тому времени был главным редактором литературной редакции в радиокомитете, который вёл передачи на зарубежные страны. Там, кстати, Примаков какое-то время работал. Я пригласил Колю к себе в штат, но начальница отдела кадров возмутилась: «Кого вы привели! Он же в плену был».
Я говорю:

Ну и что? Миллионы были.
— А вы знаете, что он свой партбилет зарыл!
— А вы в плену как бы поступили?

После долгих бесед и уговоров она у меня спрашивает:
Вы за него ручаетесь?
— Ручаюсь. Я с ним пять лет просидел в одной аудитории. У нас не с подозрением к нему относились, а, наоборот, с сочувствием, как же — человек всю войну в плену провёл…


Или вот Ярослав Смеляков, я с ним пять лет работал в «Дружбе народов» и горжусь его добрым отношением ко мне.

Ярослав Васильич Смеляков
За меня однажды поднял тост.
Не любил он шлюх и дураков,
Был суров он, честен и не прост.


Он тоже был в плену, и это не помешало ему стать членом редколлегии толстого журнала, председателем секции поэзии Московского отделению СП, лауреатом Государственной премии. Был в плену и писатель Степан Злобин, автор романов «Салават Юлаев» и «Степан Разин» — и ничего, стал председателем секции прозы, лауреатом Сталинской премии…

Если вспоминать писателей, которых доводилось видеть... — несколько раз встречал Пастернака. Однажды
в Консерватории (я в студенческие годы часто там бывал). Смотрю — стоит в фойе, держит в руке лишний билетик. Подхожу, говорю: «Борис Леонидович, вы отдаёте билет?» «Почему отдаю? Я его продаю!». Но у меня был билет, я просто подошёл, чтобы сказать ему хоть какое-то словцо…


– Как вы тогда воспринимали Пастернака?

– С большим интересом… О нём очень хорошо написал Лермонтов:

Есть речи — значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.


Ну вот, например, пастернаковский «Гамлет»:

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, всё тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.


Тут ведь только-то последняя строка и понятна вполне! Всё остальное требует объяснений… О нём была хорошая эпиграмма Александра Архангельского:

О если бы четверть его поклонников
Понимала треть написанного им!


Хотя, в конце концов, он всё-таки «впал в простоту», хотя она и была по его собственному определению «ересью». Вот он в электричке:


Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя:
Здесь были бабы, слобожане,
Учащиеся, слесаря...

В них не было следов холопства,
Которые кладёт нужда -
И трудности, и неудобства
Они несли как господа...


Вот таким видел поэт своих современников, "совков".

А как вы отнеслись к истории с «Доктором Живаго»?

– Сейчас часто с сарказмом повторяют фразу: «Пастернака не читал, но осуждаю». Хотят таким образом заклеймить советских писателей-реакционеров, а заодно и всю советскую власть. Дескать, съехались все на заседание, никто
не читал и стали обсуждать… Это неправда.

 Во-первых, рукопись прочитали в «Новом Мире», и она была обстоятельно отрецензирована. Очень многие книгу прочли. Даже я, не будучи тогда членом Союза писателей. Ко мне рукопись каким-то вполне легальным образом попала от писательницы Екатерины Шевелевой. Я прочитал первую часть, а вторую читать не стал. Всё мне показалось так банально... Это был другой Пастернак.

Вообще «Доктора Живаго» не приняли очень разные по своим вкусам и взглядам писатели. Не только коммунисты Симонов и С.С.Смирнов, но, например, и Ахматова. Есть у кого-то в воспоминаниях, как она приехала к Пастернаку на такси и попросила водителя: «Вы не уезжайте, я, наверное, скоро вернусь». И она действительно быстро вышла от Бориса Леонидовича, после того, как изложила свои соображения о его романе, а он их отверг…

Ахматову я видел два раза. Впервые — в 46 году, я только демобилизовался. Вечер в Колонном зале вёл Алексей Сурков (казалось бы, Сурков очень далёк от Ахматовой, но он благоволил к ней и всячески помогал). Ахматова была ещё не стара, величественна, в белой шали.

Валентин Распутин однажды написал, что Ахматова писала мужественные, патриотические стихи в осаждённом Ленинграде… Это не так. По некоторым сведениям, именно по личному указанию Сталина Ахматову из Ленинграда эвакуировали на самолёте. И уже в феврале 42 года она написала в Ташкенте эти стихи:


Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова, —
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.


Тут можно поспорить… Ну, как это: «не страшно под пулями мёртвыми лечь»… Я думаю, Юлия Друнина именно ей
в ответ написала:

Я столько раз видала рукопашный,
Раз наяву. А сколько раз во сне!.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.


Есть такая модная формула, что в войне победил народ, но ни в коем случае не Сталин и не Советская власть. А, по-вашему, кто же всё-таки победил?

– Вспомните стихи Пушкина о Кутузове:


Народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал — и спас.…


Пушкин говорил, что Кутузов спас.. Но всякий нормальный человек понимает, что не Кутузов же один — армия спасла, народ… Так и в этот раз. Да, победил советский народ под руководством коммунистов, которых как Генеральный секретарь Цк возглавлял Сталин. Да, победила Советская власть, во главе которой как председатель правительства стоял Сталин. Да, победила армия, которую как Верховный Главнокомандующий, председатель Ставки и нарком обороны возглавлял Сталин. Так что его личный вклад в победу огромен.

– У вас было ощущение что война обязательно будет? Чувствовали в 41-ом, что война неизбежна?

– На меня сильно подействовало назначение Сталина главой правительства в мае 41-го, ведь всю жизнь он был Генеральным секретарём и вдруг… А ещё — знаменитое заявление ТАСС от 14 июня, про которое говорят, что оно, дескать, демобилизовало народ. Там было сказано, что мы выполняем обязательства и Германия выполняет обязательства и вроде бы всё в порядке.

 Мне было всего 17 лет, но я всё понял, что за этим стоит что-то очень важное и опасное, недоброе. Также писал
об этом впечатлении Константин Симонов. Но как могли не понимать этого другие взрослые, зрелые люди, мне удивительно.

Один писатель-фронтовик написал, что мы будто бы встретили начало войны очень легко, отнеслись, как к перерыву в каникулах — вот, мол, сейчас разгромим агрессора и вернёмся к мирной жизни… Но есть фотографии, посмотрите на лица тех, кто слушает выступление Молотова по радио в 12 часов 22 июня, столпившись на улице
у репродукторов. Люди все поняли — пришла огромная беда!


Другая версия: мы якобы надеялись, что германский рабочий класс никогда не пойдёт против советского рабочего класса. Да откуда у нас могла возникнуть такая мысль, если мы видели, что германский пролетариат пошёл против польского, французского, английского пролетариата!

А ещё один автор пишет: «Когда же мы, наконец, поймём, что мы воевали не против немцев, а против фашистов».

Нет, мы воевали против немцев. Сталин в 42-ом году, в трудную для нас пору, сделал заявление «Гитлеры уходят и приходят, а немецкий народ, немецкое государство остаются». Но уже в его обращении 9 мая 1945 года он говорил, что кончилась война славянских народов против немецкого нашествия, ни о каком фашизме он даже не упомянул. Вот почему, кстати, Алгела Меркель приехала в этом году в Москкву не 9 мая на юбилей Победы, а 10-го. Понять её можно: она знает, что это была Победа над Германией.


В 41-м вы были готовы к тому, чтобы идти на фронт?

– С одной стороны это было, конечно, неожиданно, а с другой стороны, мы ведь распевали песни «Если завтра война, если завтра в поход»… Морально мы были готовы.

Сталину ставят в вину страшные поражения первых месяцев… Но вспомните, французы с англичанами объявили войну Германии 2 и 3 сентября, как только та напала на Польшу. Армия у них отмобилизована, они заняли позиции, сидят на своей линии Мажино, семь месяцев они там сидят! Но для них удар 10 мая 40-го года почему-то оказался полной неожиданностью! Нам бы эти семь месяцев!

 Но у нас же было два договора, которые исключали всякую возможность конфликта… Сталин боялся объявить мобилизацию, потому что это, по сути, — объявление войны. В Первую мировую так и было: Россия начала мобилизацию, а Германия объявила нам войну…


Последние четверть века вы занимаетесь реабилитацией СССР. А всё-таки, почему развалился Советский Союз?

– Большую роль сыграл, как теперь говорят, человеческий фактор. У власти оказались люди попросту недалёкие. Я не говорю даже о Хрущёве — тот просто враг. Его доклад на ХХ съезде лучше всего охарактеризовать словами Булгакова: «Самое интересное в этом вранье то, что это враньё от первого до последнего слова».

Сейчас изображают уничтожение СССР так: вот собрались три человека в Беловежской пуще и развалили Союз.. Но, во-первых, это были не просто три человека, а три президента, а во-вторых, этому предшествовали десятилетия разлагающей работы.

Сталин не раз повторял: «Нам без теории смерть, нам без теории гибель». Как раз теоретиков у нас и не оказалось — именно во власти. Только Андропов нашёл в себе мужество сказать «Мы не знаем общества, в котором живём». Это было очень значительная, важная мысль. А остальные твердили: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Но верна и таблица умножения, однако она не всесильна.

Ну и Горбачёв, конечно… Он приехал в Лондон и не пошёл на Хейгетское кладбище на могилу Маркса, как это обычно делали советские руководители. Это был такой ритуал. Александр Зиновьев говорил по этому поводу:
«Я сразу понял, что за этим стоит». И действительно Тэтчер после заявила, что с Горбачёвым «можно иметь дело».

 Было бы наивно думать, что Запад не воспользуется теми возможностями, которые мы сами ему предоставляли — тщеславием Брежнева, например, — столько звёзд на себя нацепил, и даже не Героя соцтруда, как Хрущ, а Героя Советского Союза, да ещё и орден Победы, и звание маршала! Но ведь это же дурь! Полная дурь! И не воспользоваться этим Запад не мог, и он воспользовался этим умело и хладнокровно…


Что ж, когда-то вы были, так сказать, настоящим либералом — выступали против власти?

– У меня просто возникали разумные соображения, и на этой почве, да, — конфликты с властью.

Шёл я как-то из ЦДЛ с поэтессой Диной Терещенко. Идём такие весёленькие по Садовому кольцу, а напротив метро Маяковская, на той стороне площади, горит иллюминация: «Превратим Москву в образцовый коммунистический город». Я говорю Диночке: «Но ведь это же глупо, как же так, одну Москву превратим, а остальная страна будет пребывать в социализме?» Посмеялись и пошли дальше…

 Утром я проснулся и ничего лучшего не придумал, как написать письмо в Московский комитет партии. Проходит какое-то время — звонок: приходите, нам нужно поговорить. Я отнекиваюсь, они настаивают. Уехал в Малеевку, в дом творчества, так в моё отсутствие прислали домой какого-то человека из МК партии, он наводил обо мне справки, заходил в домоуправление, обратился к соседу, антисоветчику Льву Копелеву, который, надо сказать, повёл себя достойно и ничего плохого обо мне не сказал.

Они мне так надоели своими звонками и письмами, что я, наконец, им сказал: «Если вы не прекратите, я пожалуюсь товарищу Брежневу, с которым мы вместе защищали Малую Землю».. И хоть на Малой Земле я никогда не был, они отстали…

В Литературной газете была у меня статья «Кому мешал Тёплый переулок» — по поводу бесконечных переименований. Я выступал против этого. Для русского человека с ощущением своей истории название Калинин это что-то странное. Тверь, а не Калинин! Рыбинск, а не Андропов! Нижний Новгород, а не Горький.

 Об этом писали много, но я вопрос рассматривал с литературно-исторической точки зрения. В прежние времена читатель «Войны и мира» ясно представлял, что Ростовы живут на Поварской, а Болконские на Воздвиженке. А сейчас?.. Публикация моя вызвала большой шум, со всех концов страны шли письма об этом безобразии…

 Но статья была воспринята, как идеологическая диверсия, начались даже какие-то шевеления в ЦК. А после телепередачи с моим участием с подачи известного А.Н Яковлева, дело дошло даже до Политбюро.

Нескольких писателей из Москвы, в том числе меня, Солоухина, пригласили на Ленинградское ТВ. Программу вёл Дмитрий Лихачёв, обсуждали тему сохранения русской культуры.

 Солоухин возмущался бесконечными аббревиатурами, а я опять поднял тему переименований. Процитировал статью председателя Моссовета Пегова в «Вечерней Москве», где тот обещал, что скоро закончится ликвидация улиц
с названиями церковного происхождения.

 И я тогда по телевидению говорю: но это же нелогично! Предлагаю начать с людей, вот, например, Андрей Вознесенский, это же церковное имя! И Никита Богословский, и Роберт Рождественский! Как можно издавать их книги с такими фамилиями!

Что тут началось! Из Москвы звонило начальство, требовали немедленно прервать эфир! Правда, сотрудники ленинградского ТВ проигнорировали приказы. Когда передача закончилось, мы радостно бросились друг другу
в объятия...

Потом уволили директора студии и нескольких сотрудниц, ответственных за выпуск. Пришлось писать письма в ЦК, ходить на беседы к начальству, требовать, чтоб наказали нас, а не стрелочников-редакторов.

В ЦК у меня спрашивают:

Почему вы не любите Горького, почему вам не нравится город Горький?
— Нет, я Горького люблю, но ведь город был переименован вопреки его желанию. Он сам над этим смеялся: писатель Горький на теплоходе «Горький» едет в город Горький.


В итоге всех редакторш благополучно восстановили, а начальника перевели на другую работу, кажется, даже
с повышением. А то сейчас любят рассказывать о жестоких преследованиях инакомыслящих...


Получается, к концу 80-х интеллигенция была готова принять развал страны?

– Горбачёв говорил правильные вещи, и какое-то время я его поддерживал.


Значит и вы прошли через период очарования Горбачевым…

– Да, но короткий, очень короткий.Продолжение в следующем посте.


За последние четверть века вы написали множество статей, книг. Что из сделанного, написанного самое важное?
Олег Пухнавцев
Отсюда



Окончание в следующем посте.


Tags: Бушин, Интервью, Юбилейная дата
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments