fedorova_tl (fedorova_tl) wrote,
fedorova_tl
fedorova_tl

Categories:

Кургинян: Четвёртый этаж — 5

Это называется ландшафтный патриотизм. Степь будет холодно молчать даже в том, случае, если по ней поскачут чужие конники. Леса будут безбрежно колыхаться даже в том случае, если Гитлер войдёт в Москву. То же самое касательно разливов рек.


65630168_1919473328153816_7870704153205407744_n


Разговор о четырёх — и именно четырёх! — этажах, определяющих отношение к Отечеству, нельзя длить годами и даже месяцами. Будучи зачем-то поставленным в политическую повестку дня, этот разговор требует внятного, то есть хорошо оформленного и не превращённого в бесконечное нытье завершения.



Понимая, что тут нельзя растекаться мыслью по древу, я задаю читателю самый очевидный и предельно ёмкий вопрос: «Если мы пытаемся определить, что такое четвёртый этаж, значит, мы твёрдо уверены в наличии тех трёх этажей, по отношению к которым четвёртый этаж есть нечто, находящееся над ними.

Неважно, какое значение мы придаём этому самому нахождению «над ними». Важно другое. То, что ПОД четвёртым этажом неизбежно должен находиться третий, ПОД третьим — второй и так далее».


Так что же представляет собой первый этаж того здания, которое мы пытаемся выстроить? На этот вопрос очень внятно отвечал в своем стихотворении «Родина» великий русский поэт Михаил Лермонтов.
Вспомним это стихотворение.


Люблю отчизну я, но странною любовью! Не победит её рассудок мой.

Итак, на первом этаже находится внерассудочная, странная любовь, не имеющая никакого отношения... Впрочем, лучше Лермонтова никто не скажет о том, к чему она не имеет никакого отношения. Поэтому продолжим цитирование.

Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни тёмной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.


Стоп. Тут сказано очень многое. И это многое потом будет варьироваться нашей многовековой оранжевой интеллигенцией.

Итак, сказано о том, что Лермонтова не волнует (не шевелит отрадного мечтанья) всё, что связано с купленной кровью славой. А что куплено кровью? Что именно куплено ею в наше время? Например, победа в Великой Отечественной войне.


Вы начинаете петь «Этот День Победы порохом пропах», а Лермонтов нашего времени вам говорит: «Во мне это не шевелит отрадного мечтанья». Ну не шевелит, и всё тут. Это отсутствие шевелений в итоге и породило перестройку.

Но что ты скажешь тому Лермонтову конца ХХ века, в котором слава, купленная кровью, не порождает никаких шевелений? Что надо бы пошевелиться?

А он тебе говорит: «Хотел бы, но не могу. Ну не могу, и всё тут. При этом являюсь гражданином твоей страны. И будь добр со мной считаться, потому что я не какой-то там эмигрант, а именно гражданин, но без необходимых тебе шевелений».


Но мало того, что слава, купленная кровью, не вызывает у таких, как Лермонтов, отрадных мечтаний. Таких же мечтаний, а если ещё точнее, то шевелений отрадных мечтаний (то есть того, что любой специалист по кибернетике назвал бы откликом) у Лермонтова не вызывает «полный гордого доверия покой».

А это ведь очень ёмкая характеристика. Во-первых, это покой. Во-вторых, это покой, полный доверия. В-третьих, это покой, полный особого доверия, основанного на гордости. Такой покой все мы помним по 70–80-м годам ХХ века.
Он-то и связан с тем, что Лермонтов называет купленной кровью славой.


Вы, наконец-то, добились ядерного паритета. Научились штамповать в нужных количествах ракеты «Сатана» (они же СС-18). Враг понимает, что против лома нет приёма и в каком-то смысле успокаивается. Но именно в каком-то смысле. Он делает вид, что ваш застойный, брежневский, полный гордого доверия покой не вызывает у него предельного отторжения. И одновременно нащупывает слабые точки внутри этого полного гордого доверия покоя.

По определению, эти точки могут быть связаны:

а) с гордостью (ты тем-то и тем-то гордишься, но мы тебе покажем, что гордиться нечем),
б) с доверием (ты чему-то доверяешь, но мы твоё доверие разрушим),
в) с покоем (ты гордишься тем, что добился паритета, но мы это назовём застоем).


Далее Лермонтов говорит о том, что вызывает в нём эмоциональный отклик (шевелит отрадные мечтанья). И подчёркивает, что всё, что не вызывает этого отклика (то есть является дежурным патриотизмом) по определению не в счёт. Так что же вызывает отклик?

Вчитаемся в лермонтовское стихотворение.

Но я люблю — за что, не знаю сам —
Её степей холодное молчанье,
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям...


Всё это называется ландшафтный патриотизм. Степь будет холодно молчать даже в том случае, если по ней поскачут чужие конники. Татаро-монгольские, например. Леса будут безбрежно колыхаться даже в том случае, если Гитлер войдёт в Москву. То же самое касательно разливов рек.

Зафиксировав, что речь идёт именно об этом, продолжаем внимательное прочтение замечательного стихотворения великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова.

Просёлочным путём люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень...


А кто в этих деревнях живёт, спросим мы Михаила Юрьевича? И под чьей властью находятся те, кто живёт в этих деревнях? Мы понимаем, что в эпоху Лермонтова эти деревни находятся под властью местного крепостничества.

Но шевельнутся ли какие-нибудь отрадные или иные мечтания в случае, если эти деревни попадут под совсем чужую власть? Ведь вполне возможно! Вторжение Наполеона, например, не означало, что деревни перестанут дрожать огнями. Это вторжение означало только одно — что деревни перестанут в каком-то смысле быть русскими.

При этом их никто не будет уничтожать так, как уничтожал эти деревни Гитлер: Наполеон не Гитлер. Победив, он всего лишь вывел бы эти деревни за рамки специфической русскости. И после этого придал бы им новое качество. Более современное или, как теперь говорят, более сопричастное проекту Модерн.


Для того чтобы он этого не сделал, нужны были Барклай де Толли и Кутузов, Раевский и Денис Давыдов. А также крестьяне, которые почему-то стали защищать свою русскость. Так защищать, что по-настоящему великий Наполеон оказался сначала отброшен, а потом низвергнут.

А почему это они её стали защищать, эту русскость? Потому что Лермонтову было привычно определённым образом скакать в телеге? Но он и после наполеоновского триумфа мог так скакать.


Уже понимая, что к чему, давайте завершим ознакомление с великим стихотворением великого русского поэта.

Люблю дымок спалённой жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь жёлтой нивы
Чету белеющих берез.


И опять же речь идёт о ландшафтном патриотизме. Потому что спалённая жнива может быть и в условиях победы Наполеона. То же самое — об обозе. Ну уж о берёзах — тем более. О чём ещё пишет Лермонтов?

С отрадой, многим незнакомой,
Я вижу полное гумно,
Избу, покрытую соломой,
С резными ставнями окно...


Опять же — хоть расчлени Россию, хоть подчини её чье-то власти, а гумно может быть полным. И изба может быть покрыта соломой, почему нет? И окна будут с резными ставнями.

Я кстати, очень люблю такие ставни. Но прекрасно понимаю, что искусство этой резьбы никоим образом не мешает оккупации России кем угодно — хоть новым Наполеоном, хоть новым Карлом XII, хоть новым Гитлером.


(Продолжение следует)



ИА КВ
Tags: Литература Лермонтов, Патриотизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments