fedorova_tl (fedorova_tl) wrote,
fedorova_tl
fedorova_tl

Categories:

Сергей Кургинян: Катехон - 1

Возможно, и курс, и вектор в каком-то смысле останутся прежними. Потому что элита останется прежней. И она сумеет сделать многое для того, чтобы погасить путинские порывы. Но это не значит, что порывы отсутствуют.



ba39b4b442be
Рафаэль Ламар Уэст. Пейзаж в лунном свете. До 1850

О новой внутриполитической и международной ситуации. Аналитический доклад
Москва, 20 января 2020 года


Один известный телеведущий при каждой встрече со мной начинает нервно цитировать моё высказывание, которое его, по-видимому, впечатлило и всерьёз, и надолго. На телевизионной передаче я однажды сказал этому ведущему (цитирую по памяти), что «Россия в её нынешнем состоянии — это гнилое бревно. Но это бревно, запирающее дверь, в которую ломятся псы ада».

Я всего лишь перевёл на язык упрощённой метафоры концепцию катехона, в которой даётся религиозное оправдание праву на удерживание мира от всего, что несёт этому миру пресловутый конец времён.

Говоря о гнилом бревне, я просто подчеркнул, что Россия, берущая на себя роль катехона, находится в очень скверном состоянии. Но что другого катехона нет. А наличие любого катехона есть абсолютное благо.

Всё, что произошло в российской жизни в январе 2020 года, лишь подтверждает эту мою концепцию. Я никогда не ждал и сейчас никак не жду абсолютной катехонизации нашей политики. Но нечто связанное с самой небезусловной катехонизацией безусловно лучше, чем ничего. Свой доклад, публикуемый в газете, я посвящаю доказательству данного утверждения.



В каком-то смысле лично для меня завершение двух взаимозависимых исследований, которые печатаются в газете «Суть времени», а именно таковыми являются «Судьба гуманизма в XXI столетии» и «О коммунизме и марксизме», намного важнее разбирательства актуальных политических сюжетов.

Но, во-первых, я не зря сказал, что завершение таких исследований лишь в каком-то смысле и только лично для меня важнее актуальной политики.

Во-вторых, эти мои утверждения нуждаются в определённой расшифровке. Я должен объяснить и почему для меня лично это так, и почему это так только для меня лично. Объясняя это, я неизбежно должен начать издалека. Причём речь идёт о таком «издалека», которое неизбежно приводит к обсуждению актуальных политических сюжетов.

В-третьих, чего стоят рассуждения о конце времён и судьбе гуманизма, напрочь оторванные от конкретики? Да ровным счётом ничего такие рассуждения не стоят. Поэтому я не считаю, что уклонение в конкретику отдаляет меня от конца затеянной исследовательской работы. Поди ещё разберись при такой работе, что отдаляет, а что приближает к этому.

Томас Манн, обсуждая сходные ситуации, говорит о том, что дух повествования иногда вступает в свои права и диктует автору нечто почти что вопреки авторской воле. Уж не знаю, какой дух в какие права вступает при написании мною данного размышления. Но кто-то чем-то тут ворожит, кто-то заманивает меня на тропу политической актуальности. То ли для того, чтобы я не мог в срок закончить задуманного, то ли с иными целями.

Но я всегда в таких случаях делаю вид, что подчиняюсь невесть откуда возникающей заманухе. И начинаю куда-то двигаться, лелея смутную мысль о том, что это «куда-то» выведет меня ровно в то место, где я должен оказаться. Притом что место это для меня пока что неведомо, и обнаружится оно только тогда, когда я как бы подчинюсь этой самой невесть откуда взявшейся заманухе, используя её энергию в целях собственного исследования.

15 января 2020 года президент Российской Федерации В. В. Путин выступил с очередным посланием Федеральному собранию. Это Послание состояло из двух частей.

В первой части Путин предлагал определённым образом решать демографические и социальные проблемы. И тип предлагаемых решений, и стилистика зачитанного Путиным текста, и то, как именно этот текст зачитывался, — всё говорило о нормальном процессе работы над ответственным политическим документом. То есть о том, что в работе над документом обычным образом участвовали члены команды Путина, объединённые в соответствующие рабочие группы и находящиеся в рабочем диалоге с президентом России, который не склонен к оглашению того, что ему совсем не созвучно.

Собравшиеся в зале представители российской политической элиты не могли в силу такого характера работы над первой частью послания воспринимать текст как гром среди ясного неба. Часть из них была связана с теми, кто писал первую часть послания. Другая часть получила те или иные месседжи, направленные на правильное освещение и понимание документа, являющегося результатом взаимодействия президента с соответствующими рабочими группами.

На лицах представителей российского политического бомонда в ходе зачтения первой части послания было написано то, что и должно было быть, — смесь торжественности и скуки. Притом и то, и другое было порождено осведомленностью по поводу того, что надлежащим образом подготовлено и таким же образом заслушивается.

А потом началась вторая часть послания, про существование которой не знал почти никто из находившихся в зале. Тут-то и возымел место эффект грома среди ясного неба, начисто отсутствовавший в начале, при зачтении первой — известной, безобидной и должным образом подготовленной — части послания. На лицах представителей политического бомонда было написано глубочайшее неприятие всего сразу: и содержания второй части, и неведомости для собравшихся того, что оно будет озвучено.

После того как послание было зачитано, правительство Медведева подало в отставку.

Конфиденциальные кулуарные разговоры о том, что в 2020 году это свершится, начались аж в 2018 году — сразу после того, как Путина избрали президентом. Говорилось об этом этаким специфическим полушёпотом: мол, Путин спешил, а Медведев попросил отсрочку до 2020 года. Но при этом говорилось одновременно и об уходе Медведева с поста председателя правительства, и о назначении Медведева на определённую, желанную для него должность. Называлось несколько таких должностей. Но никакого разговора о каком-то заместителе председателя Совета безопасности не было и речи. Говорилось о руководстве «Газпромом», о руководстве неким объединённым Верховным судом, созданным с помощью слияния имеющихся высших судебных инстанций. Словом, о чём угодно, кроме того, что стало новым местом работы бывшего премьер-министра.

Кроме того, высокоценимый Путиным и неизменно им соблюдаемый бюрократический ритуал предполагал, что вначале будет создана та должность, на которую перейдёт Медведев, и только потом произойдёт отставка правительства.

Я не берусь утверждать, что Медведев осуществил резкий демарш и стал полноценным инициатором отставки правительства. Не берусь я также утверждать, что эта отставка хоть в чём-то сходна с теми демонстративными отставками, которые исполнялись в 1991 году незадолго до пресловутого ГКЧП. Тогда на стол Горбачёву бросались удостоверения советников, по своей инициативе уходили Яковлев и Шеварднадзе.

Повторяю, я не берусь утверждать, что имеет место прямая аналогия тем событиям. Но нечто странное, почти неуловимое и при этом эксцентричным образом ломающее высокоценимый бюрократический ритуал, безусловно, имело место.

И потому я, сделав необходимые оговорки, имею право спросить читателя: «А что бы вы делали на месте президента, если бы правительство бросило вам вызов и заявило, что, например, в связи с возмущением второй частью послания, уходит в отставку чуть ли не по идеологическим причинам?»

Конечно, вы на месте президента могли бы совсем уж резко расплеваться, заявив, что правительство неэффективно, не отвечает новым задачам, не соответствует новому стратегическому курсу. Но вы же понимаете, что и вы-то сами десять раз бы подумали перед тем, как делать такие резкие жесты. А Путин, в отличие от вас, относится к подобным жестам примерно так же, как консервативный гражданин страны относится к собственному выходу на улицу раздетым догола. Для Путина такие чрезмерно резкие жесты не просто избыточно рискованны, они еще и донельзя неприличны.

Конечно, и Медведев мог в этом случае (подчеркну ещё раз, что сугубо гипотетическом) поступить примерно так, как Шеварднадзе, заявивший, что власть реакционным образом мутирует.

Но тогда это был бы не Медведев. И одно дело — бросить такое обвинение в лицо Горбачёву, а другое дело — бросить его в лицо Путину.

Таким образом, относительная мягкость ухода Медведева и его правительства является именно относительной мягкостью. А применительно к специфике путинской власти — любая относительная, а не абсолютная мягкость граничит с недопустимой жесткостью.

В любом случае Медведев не Касьянов и не Илларионов. Тут имеет место другая прочность отношений с главой государства. А там, где имеет место такая большая прочность, недопустимо то, что хотя бы отдалённо граничит с резкостью выхода из игры. Между тем, имело место нечто отдалённо напоминающее что-то наподобие резкости, она же — упомянутая мною выше неабсолютная мягкость.

Теперь по поводу перехода Медведева на новое место работы.

Я уже оговорил выше, что в допустимых бюрократическим ритуалом абсолютно, а не относительно мягких случаях должность, на которую уходит столь высокое должностное лицо, как Медведев, не создаётся постфактум, а либо наличествует, либо опережающим образом оформляется.

Теперь предлагаю читателю вдобавок к этому поразмыслить над содержанием этой новой, пока ещё не существующей, должности. Совет безопасности в нынешнем его качестве не обладает высокой институциональной субъектностью. Или, точнее, входящие в него высшие должностные лица имеют высочайшую институциональную субъектность, не имеющую отношения к Совету безопасности как таковому.

Это руководители крупнейших силовых или иных ведомств, имеющие собственный неограниченный доступ к президенту, располагающие ресурсами этих ведомств. И собирающиеся вместе, чтобы что-то пообсуждать с лицом, которое является не только главой государства, но и Верховным главнокомандующим.

Какие бы полномочия заместитель председателя Совета безопасности ни получил, всё равно как бы ниже Д. А. Медведева находятся лица с огромными самостоятельными институциональными возможностями, а выше Д. А. Медведева находится президент России, он же — Верховный главнокомандующий. При этом сбоку находится ещё и секретарь Совета безопасности, каковым является Н. А. Патрушев (он занимает эту должность с 12 мая 2008 года, и его никто не попросил уйти с этой должности, предоставив её Медведеву).

Я не хочу преувеличивать несовместимость элитных групп, составляющих ближайшее путинское окружение. Но и избежать констатации всем известных обстоятельств я тоже не могу.

Правительство Медведева всегда рассматривалось теми, кто входил в другие элитные, прежде всего спецслужбистские, части путинского окружения, как относительно либеральный сегмент этого окружения. Поэтому никакой глубокой совместимости между Медведевым и «домедведевским» составом Совета безопасности быть по определению не может.

Любой матёрый силовик, входящий в Совет безопасности, будет очень чутко слушаться Путина, с уважением относиться к Патрушеву, «по-братски» конфликтовать со своими коллегами в рамках всем известной конкуренции силовых ведомств и относиться к Медведеву как к новому инородному элементу, с которым следует считаться постольку, поскольку это задано президентом.

Поэтому Медведев и полностью лишён в Совете безопасности собственных институциональных позиций (то есть собственного высокостатусного силового ведомства), и чужероден, и не обладает теми связями, которые за 12 лет выстроил Патрушев.

Это превращает новую высокую должность Медведева в уравнение с очень многими неизвестными. И в каком-то смысле может быть рассмотрено (конечно, в качестве лишь одного из гипотетических вариантов) как своеобразный очень мягкий и очень высокостатусный домашний арест или как бюрократическую «коробочку» (читателю, наверное, памятна песня Высоцкого со словами «обложили меня, обложили — гонят весело на номера!»).

Оговорю ещё раз, что не рассматриваю данную версию как неумолимо и неотменяемо заданную велением политического рока. И не претендую на роль дельфийского оракула, которому ведомо веление этого рока. Я просто рассматриваю все возможные версии и на свой лад собираю некий политический пазл — моё право и одновременно моя обязанность аналитика.

В этой связи могу поделиться с читателем определённой, мною уже изложенной на передаче у Соловьёва и одновременно инсайдерской информацией.

Вначале — общеизвестные сведения.

17 марта 2011 года Советом Безопасности ООН была принята резолюция № 1973, санкционирующая военное вмешательство иностранных держав в гражданскую войну в Ливии. Хотя эта резолюция и декларировала в качестве цели военного вмешательства защиту мирного населения, было очевидно, что Ливия, не имеющая собственных военных возможностей, сопоставимых с возможностями тех, кто будет осуществлять военное вмешательство, обречена на уничтожение. Что в дальнейшем и воспоследовало.

При этом западные державы, воспользовавшись данной резолюцией, зверствовали напропалую. Что тоже было вполне предсказуемо. Резолюция была принята потому, что никто из членов Совбеза ООН не проголосовал против резолюции. На момент принятия этой резолюции президентом России, отвечавшим за внешнюю политику, был Дмитрий Анатольевич Медведев, и были все основания считать, что именно он проявил мягкость, не захотел быть единственным противником резолюции и ввёл Россию в число пяти воздержавшихся, каковыми кроме России были Китай, Бразилия, Германия и Индия.

Ну, а теперь можно перейти от общих сведений сначала к сведениям частным, но публичным, а затем — к инсайдерской информации, порождённой этой частной публичностью.

24 марта 2011 года, то есть через 6 дней после резолюции Совбеза ООН и буквально по горячим следам натовских преступлений, порождённых принятием этой резолюции, я выступал у Соловьёва в передаче «Поединок», посвящённой тому, насколько преступной является натовская операция в Ливии. Я утверждал, что эта операция преступна.

Моим противником был Николай Злобин, который настаивал на правоте НАТО. За меня тогда проголосовало более 70 процентов людей, принявших участие в интерактивном голосовании.

В ходе передачи политолог Екатерина Станиславовна Кузнецова, один из экспертов, выступавших на стороне Злобина, задала мне вопрос, казавшийся ей убийственным. Буквально она спросила следующее:

«Выступил президент (имелся в виду президент Медведев, благодаря которому мы не проголосовали против бомбардировок Ливии. — С. К.), которого вы записываете куда, куда вы записываете? В мерзкие люди, я не ослышалась?»

Я ответил: «Вы прямо из ЦК комсомола, я прямо вижу девушку, pretty girl из ЦК ВЛКСМ».

«Я слишком молода, чтобы знать, что такое ЦК комсомола», — ответила мне барышня.

«Пожалуйста, напишите на меня донос, срочно. Ну напишите», — ответил я.

Соловьёв воскликнул: «Не волнуйтесь, факта выхода телевизионной программы достаточно для обращения в прокуратуру».

Барышня продолжала кричать, что она слишком молода…

«Я считаю, что президент совершил грубую ошибку. Вот я так считаю, а вы не считаете?» — спросил я барышню.

Барышня в изумлении замолкла. Она ждала чего угодно, кроме такой моей оценки действий президента, который в этот момент был, что называется, в самом соку.

На этом я заканчиваю изложение частного, но публичного сюжета, которым читатель может полюбоваться, и перехожу к инсайдерской информации.

Передача закончилась. Я пришёл в гримёрную, оделся, взял портфель, включил телефон и пошёл к машине. За время, пока я шёл к машине, мне позвонило несколько весьма влиятельных представителей путинского окружения. Причём это были не силовики. Они выражали восторги по поводу того, что я назвал сотворённое Медведевым по отношению к Ливии грубой политической ошибкой. Позвонившие люди были очень близки к Путину.

И я с ними не находился ни в каких отношениях. Им просто захотелось лично позвонить и засвидетельствовать свою антимедведевскую позицию. Я говорю об очень аккуратных людях. Они должны были быть сильно перегретыми, чтобы так позвонить, не имея с этого никакого политического навара, человеку, с которым были крайне мало знакомы.

Возможно, читателю такая информация покажется недостаточно убедительной, но для меня и в политическом, и в психологическом плане она в высшей степени показательна.

Медведев был первым заместителем председателя правительства Российской Федерации с 14 ноября 2005 года и вплоть до своего избрания президентом 2 марта 2008 года.

Медведев был президентом с 2008 по 2012 год. В 2012 году президентом стал Путин. А Медведев стал премьером. Он пробыл в этой должности 8 лет — с 2012 по 2020 год. И все эти годы было понятно, каково достаточно внятное идеологическое содержание того курса, который проводил Медведев.

Речь шла о сдержанном, но достаточно очевидном прозападно-либеральном курсе. Именно вокруг Медведева группировались сторонники этого курса и именно вокруг Медведева группировались сторонники предлагаемой Западом радикальной десталинизации России, а также сторонники так называемой перезагрузки отношений с США и так далее.

Повторяю, речь шла об очень осторожном и сдержанном, но достаточно определённом прозападном, либерально-антисоветском курсе, который прочно ассоциировался с личностью Медведева. И тут главное не то, были ли определённые политические основания для подобной ассоциации, при том, что они, безусловно, были.

Но ещё важнее то, что ассоциация была прочной и крайне внятной. Сторонники Медведева руководствовались таким пониманием своей поддержки данного политика. И противники Медведева руководствовались тем же самым.

Отставка Медведева не может не иметь идеологического резонанса. Возможно, этот резонанс будет избыточно оптимистическим. Возможно, что Медведев не исчезнет полностью с политического радара. Но изъять отставку Медведева из идеологического контекста и назвать её сугубо функциональной и прагматической невозможно.

Российская политика фундаментально непрозрачна. И сейчас найдётся много любителей использовать эту непрозрачность, тем или иным образом интерпретируя случившееся.

Кто-то скажет, что Путин с Медведевым обо всём договорились заранее, что Медведев — это не потухшая политическая звезда, а звезда, готовая к новому триумфальному возгоранию. Будут ли такие утверждения вопиюще ошибочными? Нет. Потому что как минимум нынешний президент России Владимир Путин будет крайне осторожен в том, что касается смены курса и тем более идеологического вектора.

А возможно, и курс, и вектор в каком-то смысле останутся прежними. Потому что элита останется прежней. И она сумеет сделать многое для того, чтобы погасить путинские порывы. Но это не значит, что порывы отсутствуют. И это не значит, что порывы полностью лишены стратегической существенности, полностью оторваны от каких-то сущностных общественных изменений. Это не так.



616dfe1d7793
Эдмунд Гилл. Утро крадет ночь, расплавляя тьму. 1854


Герой песни Галича жаловался на то, что (цитирую) «что-то непонятное в воздухе». А в советской песне пелось, что «в воздухе пахнет грозой». Нынешняя ситуация находится где-то посередине между этими двумя оценками нынешнего политического «воздуха». Он, конечно, не грозою пахнет. Но сказать, что в нём растворено что-то совсем уж непонятное, тоже нельзя.

Не может быть сколь-нибудь успешного российского политика, полностью лишённого способности улавливать то, что носится в этом самом политическом «воздухе». А президент Путин просто по факту длительности удерживания власти является самым успешным из российских политиков. И он прекрасно понимает, что именно носится в воздухе. Возможно, он понимает это умом и сердцем.

Возможно, только сердцем или только умом. А возможно, и не сердцем, и не умом, а как-то совсем иначе — с помощью специального политического инстинкта, существовавшего невесть по каким причинам изначально и очень сильно развитого за последние 20 лет.

Одним из слагаемых этого совокупного сложного инстинкта является инстинкт самосохранения, так как Путин сейчас переживает самый сложный период своей политической биографии.

Его общественная поддержка сильно снизилась в результате пенсионной реформы. И он по многим причинам должен впервые в жизни осуществлять маневры более сложные, чем простое удержание власти или рокировка, осуществляемая с помощью человека, способного отказаться от собственных политических амбиций, согласившись на рокировку. Именно это сделал Медведев в 2011 году, проявив впечатлившую всех его сторонников политическую лояльность.

Но инстинкт политического выживания — это лишь одно слагаемое совокупного путинского стратегического инстинкта. Путин особыми рецепторами чувствует, что именно носится в политическом воздухе. Мне лично представляется, что он улавливает это и не умом, и не сердцем, а специальными политическими рецепторами, которые передают уловленное и в ум (это, конечно, прежде всего), но и в сердце тоже.

3 ноября 2020 года пройдут выборы в США. Демократы не сдадутся Трампу без борьбы. А США, сколь угодно ослабев, всё равно остаются в условиях демонтажа Советского Союза неким средоточием мировой власти, подобно тому, как оставался таким же средоточием слабеющий Древний Рим вплоть до своего полного обрушения.

Выборы в Государственную думу должны состояться 19 сентября 2021 года. Для того чтобы эти выборы не изменили, причём достаточно существенно, политический рельеф, российская оппозиция должна проявить фантастическую бездарность, российский избиратель — фантастическую апатичность, а правящая партия — фантастическую эффективность. И то, и другое, и третье должны обязательно возыметь место одновременно.

Я с глубоким скепсисом отношусь к российской политической оппозиции. Я лучше многих информирован о том, какова степень апатии российского электората. Но ведь и степень деградации правящей партии несомненно носит вопиющий характер.

Никто на свете не может решить эти три уравнения с недоопределёнными коэффициентами.

Если российский избиратель выйдет из крайней апатичности и решится хотя бы на проявление меньшей апатичности у электоральных урн, то правящая партия окажется в сложнейшем положении. И никакое предэлекторальное просыпание в ней особой обеспокоенности социальным неблагополучием народных масс ничего не изменит.

В нашем отечестве чаще всего сначала долго терпят, а потом начинают регулировать своё поведение не теми или иными откликами на материальные стимулы, а как-то совсем иначе. Правящая партия этим типам реакций ничего противопоставить не сможет. Так что либо победа апатии и относительная политическая стабильность, либо нарушение этой стабильности даже при слабом выходе из апатии.

А что такое эта апатия как главный герой российской современности? Это убеждённость в том, что ничего не изменишь. На региональных выборах эта убеждённость питается беспомощностью и относительной социальной невиновностью губернаторов, которых уже давно считают заложниками действий федеральной власти.

Но выборы 2021 года будут федеральными. А ну как убеждённость в электоральной безнадёге тут снизится хотя бы в минимальной степени? Этого уже достаточно для того, чтобы эпоха стабильности завершилась.

Предположим, что Трамп изберётся в 2020 году. И что он не переведёт политику США на радикальные антироссийские рельсы. США относительно прогнозируемы хотя бы в части того, что в 2024 году Трамп не изберётся. И тут-то всё начнёт существенно разогреваться в совсем уж антирусском ключе.

Но в том же 2024 году Россия будет выбирать нового президента. С апатией электората придётся распроститься. Ставки будут сделаны огромные. И, что очень характерно для российской элиты, ставки эти начнут делаться не за год до выборов. Они по-настоящему начнут делаться после парламентских выборов в России, то есть в 2021 году.

Если элита России к 2022 году не окажется в сметённом состоянии, то она начнёт терять страх перед путинизмом и переходить к достаточно решительным действиям. В любом случае, не оказавшись в сметённом состоянии, она поставит крест на Путине.

Проблема преемственности власти в России всегда является камнем преткновения. Но политическая элита, поставившая крест на Путине, пойдёт в такой разнос, что мало никому не покажется. Как минимум начнётся конкуренция в рамках окружения Путина. И этого будет достаточно для потери стабильности. А как максимум начнётся гораздо более острая конкуренция, которую совсем не трудно будет дополнительно стимулировать из-за рубежа.

Путин не может всего этого не осознавать. Как не может он не осознавать и того, что на Западе постепенно, но неуклонно нарастает желание каким-то относительно безопасным образом разобраться с тем, что мы считаем очень слабыми проявлениями российской политической субъектности, а Запад считает возмутительным и совершенно недопустимым усилением этой субъектности.

Путин улавливает своими рецепторами такую насыщенность политического воздуха особым антироссийским политическим электричеством. Он улавливает и общественный запрос. А также то, что лично для него длить далее политическую паузу было бы непростительно. Ну так он и прерывает эту паузу. Прерывает он её, обостряя ситуацию и одновременно наращивая неопределённость.

Осуществив подобную разведку боем, Путин намерен далее действовать по ситуации. Я не верю, что Путин без крайних к тому оснований начнёт осуществлять резкие системные действия.

Во-первых, потому что Путин достаточно хорошо понимает, что у него для этих действий нет нужных проверенных кадров, а другие кадры Путина категорически не устраивают.

Во-вторых, потому что Путин вообще не любит подобных действий. Они ему, в каком-то смысле, претят. И это очень существенно.

В-третьих, потому что Путин очень сильно ориентирован на поддержание равновесия существующих — и именно существующих — элитных кланов. Новых элитных кланов у него нет, и создавать он их явно не хочет. А равновесием старых кланов он дорожит до крайности. И считает это равновесие главным фактором безопасности как личной, так и государственной.

В-четвёртых, Путин не очень верит в резкие системные действия как таковые. Они слишком близки к органически чуждой ему революционности. И даже если речь идёт о революции сверху — всё равно для Путина в этом есть этакий дурной тон. Ибо, повторяю, хорошим тоном для Путина является только аккуратная постепенность.

А значит, нам предстоит пережить цепь особых и особо любимых Путиным спецполитических мероприятий. Каждое из которых, в отличие от собственно политических мероприятий, представляет собой имитацию резкого действия, проверку реакций на имитацию, инвентаризацию полученных за счёт этих имитаций возможностей, новую рекогносцировку и новую имитацию резкого действия.

Цепь таких спецполитических мероприятий правомочно называть специгрой. За 20 лет нахождения у власти Путин сильно поднаторел во всём, что касается таких игр. Он обладает самыми разными ресурсами, позволяющими осуществлять нетривиальные игровые ходы. И все, кто мог бы — сугубо теоретически — начать играть в альтернативные игры, мягко говоря, намного слабее Путина.

Биологически Путин ещё достаточно силен.

Его рейтинг не является фатально низким.

Международная ситуация становится всё более запутанной. Победа Трампа её запутает окончательно. А международная антипутинская игра требует хотя бы освобождения из капкана этой запутанности, а также появления на западной политической сцене достаточно крупных игроков. Притом что пока что преобладает тенденция ко все большему измельчанию.

Так в чём же нестандартная опасность нынешней ситуации, улавливаемая вопреки видимости спокойствия теми рецепторами Путина, о которых я уже сказал выше? И — будучи уловленной — требующая от него каких-то нестандартных шагов, осуществляемых наряду со спецполитическими мероприятиями?

Продолжение - см. следуюший пост.




Tags: Аналитика, Катехон
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments