fedorova_tl (fedorova_tl) wrote,
fedorova_tl
fedorova_tl

Category:

Литература. А. С. Серафимович "Маёвка"


Праздник, который за время своего существования был очень разным. Его изменения отражали жизнь людей в нашей стране.  Маёвка — в России до 1917 года нелегальное собрание революционно настроенных рабочих, устраиваемое за городом в день 1 мая.
Прочитайте сами и своим детям рассказ А. С. Серафимовича "Маёвка".



95143880_124653732532115_4535120224852115456_o



Было это пятьдесят лет назад.  Они не видели солнца, высокого весеннего солнца, не видели серебряно-трепещущей листвы тополей, не видели кружевную зелень акаций, такую нежную, что, помимо воли, вызывала ласковую улыбку,— её ещё не успел покрыть угольный траур.

В три часа, поднимаясь с нар, придавленные невыносимо-тяжким, промозглым воздухом, поднимались изломанно, тяжело, харкали, плевали куда попало; глотали издавна обожжённым водкой горлом помутнелую, отвратительную тепловатую воду и шли в темноте, шли разбитой походкой замученных людей.

Шли целый час — до рудника было около четырёх километров. В начавшей редеть предутренней темноте их спускали в бадье. На площадке, мерцавшей во мраке дымными факелами,— шахта антрацитовая, безгазовая — курили, ели, хрустя угольной пылью, захваченный с собою хлеб.

Потом целый час в кромешной темноте — берегли керосин, который ставился им в счёт,— шагали молча в подземном молчании в штреках.  Потом сменили такую же молчаливую смену, уходившую без огней во мраке и молчании штрека. Потом, лёжа на голом боку, подрубали уголь, по-звериному, на четвереньках тащили в салазках к штреку, валили на вагончики, увозили.

А через четырнадцать часов, разбитые, не похожие на людей, в непроницаемом молчании мрака шли к подъёму. Их поднимали на-гора.  И они шли в зачавшейся ночи в посёлок. А в посёлке — в трактир, а из трактира, валясь из стороны в сторону, добирались до казармы и заваливались на нарах, тяжко придавленных промозглым воздухом.  А в три часа опять то же. Так колесом — дни, месяцы, годы, десятки лет...

Нет, они не видели солнца, не видели серебристо-трепещущих тополей; они не видели своей собственной жизни, потому что это была страшная жизнь. И не надо думать, что это относится к каторжной работе, к каторжной жизни только шахтёров: жизнь всего пролетариата, как класса, в царско-буржуазное время в России была страшная, каторжная жизнь.

Ведь только подумать: были производства, на которых рабочие работали по восемнадцать часов в сутки (рогожники). Восемнадцать часов! А на сон, на еду, на отдых, на семью, на то, чтобы взглянуть на солнце — шесть часов.

В результате — население Петербурга, состоявшее в подавляющем большинстве из рабочих масс, ежегодно уменьшалось. Население таяло. Число смертей превышало число рождений. Петербург вымер бы, если бы не постоянный приток в рабочую массу крестьян из деревень.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — была тьма, в которой царско-буржуазный строй держал рабочих.
Вокруг буржуазии стеной стояли: поп с орудием убийства и угнетения — крестом, жандармы, полиция, прокуроры, судьи, издательства, газеты, церковные капища. И пестрел частокол виселиц, темнели тюрьмы, застенки, и в морозной синеве бесконечно молчаливо простиралась Сибирь, засеянная белеющими костями умученных пролетариев.

И, как осенняя ночь, простиралась, казалось, омертвелая тьма в непробудном сознании рабочих. Ведь пошли же рабочие, лучшие рабочие — рабочие Петербурга — пошли же к царю с хоругвями, с иконами, с попом-предателем просить облегчения своей жизни.


459137_618x350


И вот это затемнение сознания пролетариата, при колоссальной, дремлющей внутри его силе — вот это было самое страшное. И в эту густую, непроглядную тьму тоненьким-тоненьким лучом скользнула первая маёвка.

Саночник приволок салазки и подсел к забойщику. Тот, голый до пояса, с отсвечивающим потным чёрным телом, отложил кайло и устало привалился к куче мелкого угля.  Низко нависла чёрная гладкая крыша породы, давимая сверху, и дубовые столбики в полметра поддерживали страшную тяжесть пустой породы. Молча стали закручивать собачьи ножки.

— Слышь, Стёпка,— сказал саночник,— пойдём в воскресенье на маёвку.
Тот сплюнул, несколько раз затянулся.
— Сколько с рыла?
Саночник замялся.
— Кто ж его знает... Там видать будет.
Забойщик взял кайло, лёг голым боком во въедающийся мелкий уголь и проговорил:
— Ну и нажрусь!..


И, судорожно дёргая босыми ногами, стал подрубать пласты блестевшего в изломе, как случайные бриллианты, угля.

В воскресенье саночник и Стёпка, с плохо умытыми лицами, в новых, стоявших горбом ситцевых рубахах, шли степью. Поднялось солнце. Щёлкали жаворонки. Их не замечали, не видели приятели.

Вот и Волчий Лог. По бокам лесок. Пришли. Человек двадцать собралось. Степка крутил носом: не начали ли пить? Только ни бутылок, ни кульков. Ребят-то они почитай всех своих знали: шахтёры, с металлургического завода ребята, железнодорожники.
Парень в сатиновой рубахе влез на пенёк и сказал:
— Товарищи...

Стёпка разинул рот и глядел не мигая: началось совершенно непонятное. Из всего он понял одно. У французов, у немцев, у англичан — то же самое, ещё хуже. Так же рабочий народ нудится и корчится. Долго говорил парень в сатиновой рубахе. Стёпка не знает, кончил он или ещё надо было говорить, только закричали: "Казаки!.."


95056872_124653149198840_1907497621577007104_o


А они тут как тут. Все прыснули врассыпную. Степка бежал по дну лога, и казак, перегнувшись с седла, два раза вытянул его нагайкой по спине.

...Долго Степка рассказывал об этом происшествии.
— Видел, просёк в двух местах рубаху новую? — говорил он, тыкая себе пальцем в спину, в рубаху, которую теперь никогда не снимал, и, загораясь, говорил:
— Слышь, хлопцы, а у англичанки, немцев, французов также рабочий люд мучится, хуже чем у нас.


Просеченная рубаха и такая же нудьга у рабочих других стран больше всего поразили Стёпку. И, как масляное пятно, от Стёпки поползло в шахты что-то новое и страшно захватывающее.

На шахте, на заводе родились маленькие кружки, в которых работали пришлые люди, называвшие себя социал-демократами. И в следующей маёвке эти кружки, хоть и тайно, но организованно собирались по оврагам, в степи. И уже никто не шёл туда за выпивкой.



95066683_124653422532146_8833274846147248128_o


Шахта была революционно сознательна и организованна, и эта сознательность и организованность медленно и неукротимо расползались по всему Донбассу.

Давно истлела иссеченная Степанова рубаха на плечах, да и из шахты его выгнали — смущал народ, и прислушивались к нему шахтёры.

Стал кочевать Степан по заводам. И то, что росло по всей России, росло по заводам и фабрикам, росло и в нём. Уже тесно было в тайных кружках, тесно было справлять маёвки по оврагам и лесам. Началась полоса широких многотысячных забастовок и демонстраций.

Примечания
Впервые напечатано в Собр. соч., М. 1948, т. X; передавалось по радио 1 мая 1930 года. На тексте выступления, сохранившегося в архиве писателя,— пометка: "16/1V--1930 г.".


А. С. Серафимович
«Маёвка»
Собрание сочинений в семи томах. Том седьмой
М., ГИХЛ, 1960





Tags: "Маёвка", Литература, Серафимович
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments